Державно-охранительные идеи и современная историческая мифология Версия для печати
Thursday, 01 September 2011
Автор: Петр Рябов

Как не раз уже бывало в нашей истории, сегодня массовое историческое сознание является ареной ожесточённых идеологических интервенций со стороны власть имущих, причём споры о прошлом и конструирование эклектических и аляповатых мифологем подменяют собой то созидание «национальной идеи», «идеологии государства», о необходимости которого говорят ещё с ельцинских времён. Однако и постмодернистское состояние общественного сознания, и склонность государственных мужей скорее к политическим технологиям, нежели к серьёзной теоретической работе делает эти мифологемы бледными, бесплодными и малосодержательными. Тем не менее, небезынтересно посмотреть, какие сигналы посылаются свыше современному российскому обывателю в сфере исторической мифологии.

Маятник общественного сознания до сих пор определяет реакция – реакция на события 1987-1991 годов, которые оставили тяжёлую фрустрацию и комплексы реванша и утраты смысла у огромной части населения Российской Федерации. И этот маятник, как обычно бывает в России, должен дойти до конца – до Геркулесовых столбов Державности и Охранительства. Поэтому неудивительно, что нынешний историко-мифологический мэйнстрим находится под знаком патриотической державности и консервативного охранительства. Для власть имущих он выполняет легитимирующую функцию, а для населения – замещающе-компенсаторную: «Пусть мы живём плохо, и смысла в нашей нынешней жизни нет, и СССР развалился, зато мы встаём с колен и гордимся величием нашей прошлой державы!». В этом смысле знаковым событием является недавнее провозглашение партией власти «Единой Россией» своей идеологией «консерватизма».

Какие же исторические образы транслируются сегодня свыше публике? Разумеется, ограниченные рамки этой статьи не позволяют подробно разобрать всё это подробно: я могу лишь указать некоторые штрихи к портрету описываемого явления и обозначить общий вектор происходящего. Итак, какие образы, штампы и акценты предлагаются сегодня общественному сознанию, тиражируются в учебниках, в фильмах, становятся такими же общими местами, топосами, какими позавчера были марксистские или квазимарксистские формулы?

Из русской литературы берётся: если Пушкин, то его антипольское и имперское стихотворение «Клеветникам России» (а не ода «Вольность» или «К Чаадаеву»), если Гоголь – то «Выбранные места из переписки с друзьями» (а не «Ревизор» и не «Мёртвые души»), если Достоевский – то «Бесы» (а не его антибуржуазные и антибюрократические сочинения). Русскую философию сегодня прежде всего отождествляют не с Николаем Бердяевым и Владимиром Соловьёвым, с их пафосом свободы и критикой грехов самодержавия (как это было ещё лет десять назад), а с Иваном Ильиным (причём не с ранним Ильиным – исследователем философии Гегеля, а с поздним, националистически-имперским Ильиным). Студенты не раз с удивлением признавались мне, что из школьного курса они вынесли то убеждение, что Ильин – самый значительный, гениальный и известный русский философ. И узнав, что Бердяев намного более известен в мире, они поражались этому факту. Вспомним хотя бы помпу с торжественным перезахоронением Ильина или регулярный показ по каналу «Культура» воспевающего его фильма «Защита Ильина».

В русской истории всё препарируется, отбирается, стерилизуется и компонуется – и на скорую руку, тяп-ляп, фабрикуются поразительные мифы. Мифы об идиллической жизни при царизме, о революциях, организованных кучкой заговорщиков на японские и немецкие деньги. Большевизм возвеличивается в его сталинистской версии (без идей социальной справедливости, классовой борьбы, социальной революции), как реинкарнация Империи (а Троцкий – благодаря и своей национальности, и своим взглядам и действиям - опять идеально подходит на образ демонического врага). Белое Движение (старательно очищенное от крайностей и эксцессов черносотенства) превозносится опять-таки в его этатистски-державнической ипостаси.

Вершиной и символом этого абсурдного процесса сляпывания Бело-Красного Державнического Синтеза в общественном сознании, был недавний параллельный и одновременный показ по двум центральным телеканалам двух сериальных премьер: «Адмирала» и «Исаева». Не говоря о чудовищных исторических искажениях, хочу обратить внимание на знаковость и логическую нелепость самого этого сочетания, когда белогвардейский адмирал Колчак и красный чекист Исаев в равной мере превозносятся за своё служение Великой России, Державе. И лишь по какой-то, по-видимому, «нелепой случайности» они оказались разведены по разные стороны исторической баррикады, сражаясь друг с другом. Постмодернистски-шизофреническому сознанию телезрителя предлагается эксплицировать все различия между этими персонажами, как несущественные, и редуцировать их к одной общей точке: державному этатизму. (Думаю, это эклектическое отождествление было бы одинаково странно, отвратительно и невыносимо как для чекиста, так и для белогвардейца). В связи с этим имперским бело-красным синтезом (над которым трудятся и такие интеллектуалы, как Проханов, Кургинян или Дугин, и наши телевизионщики), вспоминается бессмертное исповедание веры депутата Первого съезда народных депутатов СССР Червонописского, ветерана-афганца, подвергнувшего яростной травле с трибуны съезда академика Андрея Сахарова и заключившего свою речь тирадой: «Держава! Родина! Коммунизм!» Так началось возвращение к триаде Уварова: «Православие, самодержавие, народность».

В нынешней России проповедуется одновременное воспевание Александра III, Николая II, Ленина и Сталина на основе синтеза, включающего в себя державность, национализм, государственный патернализм, конспирологию, стабильность, несубъектную пассивность опекаемого народного «стада» (принципиально неспособного к проявлению инициативы и к самоорганизации, иначе как по приказу начальства или… по наущению врагов – третьего не дано), как высшие ценности. Само сочетание двуглавого орла, музыки сталинского гимна и других взаимоисключающих символов двух эпох, очень показательно.

Николай II (Кровавый) сегодня объявлен святым, а расстрел царской семьи – главным и едва ли не единственным преступлением большевизма. При этом забываются и 9 января 1905 года, и две бездарно проигранные войны, и пророческие строки (начала века!) отнюдь не революционного поэта Бальмонта: «Кто начал царствовать Ходынкой, тот кончит – встав на эшафот».

Эпоха Александра III, «Царя-Миротворца», рисуется, как благословенное время (эту тенденцию, с присущей ему чуткостью к запросам власти, одним из первых в фильме «Сибирский цирюльник» выразил Никита Михалков). И неважно, что контрреформы этого царствования довели Россию до колоссального социального взрыва.

Иван Ильин повсеместно насаждается в образовательной системе и представляется величайшим философом (и неважно, что он был близок к фашистам). Победоносцев рисуется великим мыслителем и государственным деятелем (хотя даже близкие к нему люди отмечали, что этот специалист по «подмораживанию России» «знает, как не надо, но не знает, как надо», и что этот глава Святейшего Синода, в сущности, убил остатки жизни в казённой церкви, окончательно превратив её в мёртвое полицейское учреждение). Столыпин объявляется величайшим благодетелем России (и неважно, что его дружно ненавидели все слои русского общества и все течения от крайне правых до крайне левых: крестьяне – за попытки насильственно разрушить общину и стравить бедных и зажиточных крестьян, революционеры – за «столыпинские галстуки» и военно-полевые суды (предтечи сталинских «троек»), либералы – за разгон Второй Думы, нелегитимное протаскивание своих законов и разжигание великорусского шовинизма).

Чтобы оценить правоту этих констатаций, достаточно включить телевизор, взглянуть на полки книжных магазинов, послушать публичные выступления политиков, обратиться к прошлогоднему конкурсу «Имя России». Предлагаемые исторические мифы фантастичны фактически (более, чем допустимо даже для мифа), эклектичны, противоречивы и, оболванивая население, они ослепляют самих власть имущих, заставляя их поверить в эти мифы и наступить на старые грабли.

«Месседж», посылаемый обществу, незатейлив и примитивен. Государство – абсолютная ценность, во все времена и во всех обличьях оно имеет презумпцию правоты и всемогущества, а все, критикующие его, – недоумки или агенты влияния вражеских держав. Любые бойни и кровопролития, устраиваемые Державой, любые преступления во благо Империи – оправданы полностью. Любой бунт, сопротивление государству есть «бесовщина», плод заговора, порождение злонамеренности, работа на врагов России. Вот тот незатейливый мифологический синтез, грубо и на белую нитку сварганенный, с разъезжающимися швами и отсутствием творческой веры и бытийной подлинности, который предлагается нынешнему российскому телезрителю, читателю книг и учебников. Нечего и говорить о его внутренних противоречиях (как отделить «хороший» патриотизм от «плохого» национализма, русскую великодержавность сочетать с космополитичностью Империи, «державную» составляющую большевизма изолировать от его «революционной» составляющей?), о его бесплодности и безжизненности.

Нынешние трубадуры консерватизма отнюдь не победоносцевы и катковы, не сталины и не столыпины. Всё, бывшее некогда великой трагедией, ныне повторяется в виде жалкого фарса. А на фоне говорящих о консервативно-охранительных ценностях интеллектуалов, растёт и ширится (и сверху, и снизу) уже полновесный, пещерный, откровенный, не нуждающийся в политкорректности, фашизм безо всяких оговорок: в виде ползучей войны на Кавказе, в виде милицейского насилия над приезжими, в виде банд скинхедов, убивающих на улицах всех «врагов России», в виде разрастающегося вооружённого нацистского подполья, пускающего метастазы в клубах футбольных фанатов и в военно-патриотических клубах. И здесь уже респектабельная ширма консерватизма становится излишней. Потому что, как сказано в одной известной книге: «Там, где торжествует серость, к власти всегда приходят чёрные».