Главная arrow Аналитика arrow Анархизм в XXI веке? Вызовы, возможности, перспективы
Анархизм в XXI веке? Вызовы, возможности, перспективы Версия для печати
Saturday, 12 March 2011
 Автор: Габриэль Кун

Анархическое движение по всему миру набрало такую силу, какой оно не имело с начала ХХ века. Это связано как с кризисом марксизма, так и с целым рядом новых социальных конфликтов (атипичные формы занятости, изменения климата и т.д.), а также с относительно сильным анархическим движением в США, которое, возможно, по иронии судьбы, вдохновляет движения по всему миру из-за гегемонии американской культуры.
Говоря в общем, самым главным вызовом для анархической политики остаётся тот же, что и всегда: собственно, нахождение ответа на вопрос, каким образом можно преодолеть государство и капитал, или как можно создать сообщества, которые сделают возможным свободное индивидуальное развитие на основе принципов равенства и солидарности. Дискуссии на эти темы традиционно характерны для анархистского движения и будут продолжаться и в будущем.

В рамках этой статьи, конечно, этот вопрос не решить. К тому же, я считаю, что соответствующие ответы могут возникнуть лишь из анархической практики. В этом смысле мне хочется обратить своё внимание здесь прежде всего на те вызовы, которые касаются самого анархического движения – вызовы, за которые ответственны большей частью мы сами и которые оставляют нам относительно большое пространство для действий.

При этом я думаю о тех противоречиях, которые возникают в движении с эгалитарными и антиавторитарными претензиями, но которое является по большей частью мужским, белым и уходящим корнями в средние классы развитых промышленных стран. Это верно не только для современного анархического движения, но и для части его истории. Практически все известные представители анархизма были белыми мужчинами (такие исключения как Луиза Мишель , Люси Парсонс, Вольтерина де Клер или Эмма Гольдман скорее подтверждают правило) и большая часть из них происходила из социально и экономически привилегированной буржуазии или даже из аристократии. Это верно как в международном плане (возьмём, к примеру, Михаила Бакунина и Петра Кропоткина ), так и в немецко-язычных странах (и тут двое самых известных представителя, Густав Ландауэр и Эрих Мюзам, происходят из буржуазных семей). Корни анархизма в развитых индустриальных обществах издавна подчёркивались его марксистско-ленинистскими критиками, которые описывали анархизм как «феномен (мелкой) буржуазии». Я не думаю, что эта критика касается сути анархизма (иначе я не стал бы поддерживать это движение), но она касается болезненного момента, нуждающегося в самокритичном анализе.

В последние десятилетия — грубо говоря, начиная со «второй волны» анархизма, которая возникла в связи с социальными протестами конца 1960-х, — упомянутые характеристики анархистской культуры подверглись куда более сильной внутренней критике, чем это происходило в XIX и в начале ХХ столетий. Феминистки и people of colour [за неимением лучшего термина в русском языке позволим себе использовать сомнительный перевод «цветные», т. е. люди с цветом кожи, отличным от т. н. «белого» – прим. ред.] принимали значительное участие в обозначении этих проблем и в их осознании. Они также сделали соответствующие выводы. Так, в 1970-х возникли как явные феномены «анарха-феминизм» и «чёрный анархизм» [имеется в виду «анархизм чернокожих» – прим. ред.]. В леворадикальных и близких к анархизму кругах в немецко-язычных странах эти проблемы тоже всё более чётко описываются и обсуждаются. Текст «Три к одному. Классовое противоречие, расизм и сексизм» Клауса Фимана и его соавторов, впервые опубликованный в 1990 году, может считаться одним из важнейших примеров этого. В дальнейшем эти проблемы поднимались достаточно часто, что привело к тому, что некоторые товарищи лишь трагически закатывают глаза из-за якобы имеющего место излишества в обсуждении этих проблем. Но закатывание глаз проблем не решает — и не делает эти проблемы менее важными. Как и прежде, анархистское движение несет на себе отпечаток властных отношений, с которыми оно пытается бороться. Это не кажется мне достаточной причиной для того, чтобы объявить движение устаревшим, — к тому же, я и сам белый мужчина с привилегированным социо-экономическим происхождением. Вопрос, который встает передо мной, заключается не в том, как отмахнуться от проблемы, а в том, как серьёзно заниматься реальными проблемами нашего движения.

Что касается форм обращения с обозначенными противоречиями в целом, то с 1970-х годов можно обнаружить, грубо говоря, четыре схемы:

1. Отрицание
Как мне кажется, удивительным образом эта реакция встречается нам снова и снова. Как минимум, понимание ситуации как проблематичной считается преувеличением. Вот некоторые факты.

Что касается белого и мужского преобладания в сцене, то можно сослаться на достоверные источники: к примеру, на списки авторов анархистских антологий, списки выступающих на анархистских мероприятиях, на личности, которые считаются особенно влиятельными в анархистских проектах и организациях и т.п. К этому можно добавить личные наблюдения: за последний год я провёл почти 40 мероприятий по анархистской тематике в немецко-язычных странах. Процент мужчин, которые приходили на мероприятия, был примерно 80%. Место, которое занимали мужчины в дискуссиях — примерно 95%. Что касается участия людей иммигрантского происхождения, то процентное отношение было ещё менее сбалансированным. В других странах дела обстоят едва ли сильно иначе, насколько я могу судить по собственному опыту и на основании разговоров с товарищами.

Классовая принадлежность анархистских активистов и активисток по разным причинам менее очевидна, но преобладание студентов из средних классов ощутимо. Показательными кажутся мне в этой связи дискуссии внутри анархо-синдикалистских и анархо-коммунистических кругов (в которых, как правило, относительно много рабочих и работниц) по вопросу, как можно «достичь лучших отношений с рабочими и работницами» — из чего напрашивается на вывод, что в этих кругах довольно немногие сами относятся к рабочим и работницам.

В том, что касается места анархизма в развитых промышленных странах, и здесь должно быть достаточно эмпирического материала: самые сильные анархистские движения существуют в странах Европы, Северной Америки, в Австралии, Новой Зеландии, Японии, Израиле и латиноамериканских странах (Бразилия, Аргентина, Уругвай и Мексика). К тому же есть отдельные анархистские группы на Кубе и в Венесуэле (преследуемые государственно-социалистическими режимами), в других латиноамериканских государствах, а также в некоторых азиатских странах, к примеру, в Китае (где исторически существовало относительно сильное анархистское движение, которое было разбито националистами и маоистами), в Южной Корее или на Филиппинах, и в немногих арабских странах, например, в Ливане, Иордании и Египте (часто они имеют хорошие связи с Европой). В Южной Африке, наконец, анархистское действие сконцентрировано исключительно в Zabalaza Anarchist Communist Front, который, тем не менее, делает замечательную работу и является одним из самых амбициозных и интереснейших анархистских проектов в мире. Тем не менее, во всех этих странах — возможно, за исключением Филиппин, где, судя по всему, существует самая большая плотность локальных анархистских течений в «Третьем мире», – было бы преувеличением говорить об анархистских «движениях». В любом случае, анархизм как политическое движение остаётся в большей части Африки, Азии и Океании, равно как и во многих странах Латинской Америки, практически неизвестным.

Здесь приобретает особую важность одно различие, которое кажется мне весьма значительным. Речь идёт о различии между «безвластной [антиавторитарной] политикой» и «анархистской политикой». Что именно означает «власть» или «безвластие», можно обсуждать долго, и финальная точка не может быть поставлена в этом тексте. Поэтому я прошу принять за основу следующие определения: «безвластная политика» – это политика, которая выступает за образ(ы) жизни без институционализированного авторитета и иерархических структур или за образ(ы) жизни, при которых — как сформулировано в начале — люди могут жить свободно на основополагающих принципах равенства и солидарности. «Анархистскую политику» можно было бы тогда описать как безвластную политику, которая просто называет себя «анархистской».

Это различие — не просто мелкие придирки. Оно важно, прежде всего, потому, что отсутствие анархических движений в большинстве стран «Третьего мира» не означает вывода о том, что там нет проектов безвластной политики. В контексте данной статьи это, прежде всего, важно для проектов сотрудничества, которые нам ещё предстоит сформулировать.

2. Жалобы
Этот феномен широко распространён: анархические активисты и активистки соглашаются с важностью обозначенных выше проблем и выражают по этому поводу свои сожаления — но поступают в дальнейшем как и раньше. Автор этой дискуссионной статьи выражает надежду, что она поможет преодолеть эту позицию.

3. Рекрутирование
Среди тех активисток и активистов, которые довольствуются жалобами, обнаруживаются и по сей день сильные тенденции следовать тактике «рекрутирования»: они размышляют, как можно завоевать категории людей, которые едва представлены в анархистском движении. Мотивация зачастую благородна, но результаты, обычно, менее, чем посредственны. Как правило, попытки рекрутирования оставляют неназванными все те аспекты, которые делают анархистское движение с самого начала малопривлекательным для рекрутируемых. На первом месте тот факт, что речь идёт о группе активисток и активистов, которые претендуют на обладание политической истиной и в общении с другими прежде всего задаются вопросом, как они могут лучше всего её преподнести другим. Неудивительно, что это воспринимается как попечительство — прежде всего тогда, когда рекрутирующие сами происходят из социальных групп, которые в целом несут ответственность за попечительство по отношению к дискриминируемых в обществе группам. Иными словами, попытки рекрутирования часто приводят к немногим большему, чем так называемой «позитивной дискриминации», и воспринимаются именно как элитарные и попечительские. Часто отношения между участниками групп ухудшаются. Рекрутирующие активистки и активисты воспринимаются как особенно назойливые и даже особенно лицемерные. Анархизм как политическое движение отчуждается от большинства тех людей, за которых он, якобы, сражается; одновременно многие активисты и активистки оказываются разочарованными, они теряют свои былые иллюзии из-за отсутствия успехов или даже враждебных реакций, а затем даже поворачиваются к анархистскому активизму спиной.

4. «Союзническая политика»
Прежде всего в Северной Америке 1990-х годов развилась форма солидарности внутри радикальной левой, которую можно обобщить под названием «союзническая политика» (ally politics). Самыми известными концепциями являются концепции «male ally» или «white ally» [соотвественно, солидарности со стороны мужчин и со стороны белых людей— прим. ред]. Эти концепции основываются на убеждении, что самой эффективной формой, которой мужчины или определяемые как белые люди могут оказывать поддержку борьбе женщин или людей с другим цветом кожи, является солидарная поддержка этой борьбы, поддержка, которая не претендует на ведущую роль. Это не означает пассивности. Деконструкция собственной мужской или женской идентичности является частью борьбы, за которую ответственны сами мужчины или белые. В данном случае речь идёт о том, чтобы следовать в антипатриархальной или антирасисткой борьбе потребностям, интересам и взглядам тех, кто в первую очередь страдает от патриархальных или расистских структур.

Эта стратегия показала себя, по моему мнению, в целом результативной, несмотря на многие трудности, и я считаю, что её можно перенести на анархистское движение в целом. Пока анархическое движение выглядит так, как оно выглядит сейчас, оно может добиться убедительности прежде всего за счёт того, что покажет себя сильным и надёжным союзником всех, кто наиболее сильно угнетается государством, эксплуатируется капиталом и борется с этим.

Тут, на мой взгляд, играет важную роль названное выше различие между «анархической» и «безвластной» политикой. Многие люди, которые политически активны в антиваторитарном смысле, дистанцируются от анархической сцены не потому, что её принципы и идеалы для них неприемлемы, а потому, что они в ней не чувствуют себя как дома по ряду причин. Некоторые не хотят ставить себя в определённый политический угол или не хотят навешивать на себя ярлыки. Но это, кажется, не главная причина. Похоже, что дело здесь больше в социокультурных различиях, которые и создают дистанцию. Они, в свою очередь, имеют глубокие корни. Анархизм развился в условиях европейской патриархатной культуры; это всегда отражалось в его социальной принадлежности и его формах культурного выражения. Современным примером этого является тесная связь, имеющая место с конца 1970 годов между анархизмом и панк/хардкор-культурой — культурой, которая столь же явно состоит из белых мужчин. Иэн МакКей, ветеран американской панк/хардкор-сцены, участник таких групп как Minor Threat и Fugazi, который живет в округе Вашингтон, в городе с 60%-ной долей небелого населения, участвовал в многочисленных проектах, которые пытались сломать «белокожесть» сцены. Недавно он сказал в одном интервью, что убедился в том, что, в конце концов, для присутствия именно такой публики на панк/хардкор-сцене есть простая причина: «Белые ребята — это, пожалуй, те, кто охотнее других смотрит, как люди прыгают с гитарой по сцене. Почему это так, я не знаю». От попыток рекрутирования он отказывается: «Цветные люди, разумеется, сами способны решить, что они хотят видеть, а что нет. Отказывать им в этом – значит проявлять неуважение к ним».

Я цитирую это интервью, так как, по моему, высказывания МакКея демонстрируют значение, которыми имеют социокультурные условия для формирования сцены, по ту сторону всех политических ориентаций. Это также означает, что подобное формирование не может быть просто изменено посредством политических убеждений. На этом месте я отважусь утверждать, что даже если бы (далёкий идеал!) все анархисты развились в убеждённых антисексистов, а все анархистки стали бы ярыми антирасистками, демография движения изменилась бы не сильно. Социальные соглашения и формы культурного выражения оказывают влияние, которое нельзя недооценивать.

Это ни в коем случае не означает, что мы не должны пытаться дальше формировать анархистское движение столь открытым, насколько это вообще возможно. А тем более, что у нас есть извинения для поддержания движения в виде привилегированного клуба белых мужчин. Все социальные движения становятся более симпатичными и интересными, чем более они открыты, а выбрасывать универсальные анархические идеалы за борт было бы губительно. Всякое сообщество выигрывает от открытости, динамики и разнообразия — это касается и движения анархистского.

Но нам не нужно отчаиваться, если состав нашего движения противоречит его идеалам. Как уже было сказано, ответственны за это не только политические причины, но социальные и культурные. Это также означает, что мы в любом случае можем заниматься убедительной антиавторитарной политикой, пока мы способны действовать как убедительные союзники. Одним из аспектов этого, который нужно обдумать в данном контексте, являются и скромные возможности лавирования, которыми обладают привилегированные белые мужчины. Подразумевает это вот что: на анархистской сцене, среди прочего, потому так много белых мужчин, что женщины и «цветные люди», равно как и рабочие и работницы и люди в странах «Третьего мира» могут организовываться в ряде автономных групп, которые придают субверсивную идентичность уже через одну принадлежность к ним. Эти группы часто недоступны для привилегированных белых мужчин, так же как для них невозможно создать собственные автономные группы, которые выполняли бы ту же задачу. Поэтому им часто не остаётся ничего другого, говоря упрощённо, при их собственных субверсивных политических амбициях, как вписываться в движения с универсальными политическими целями — в которых они зачастую оказываются одни.

Что касается анархического движения, то из-за этого возникает жалкий круговорот: из-за того, что оно в столь значительной степени формируется привилегированными белыми мужчинами, другие к нему просто не присоединяются или вскоре покидают его, разочарованные. Это, в свою очередь, означает, что внутри движения воспроизводство общественных отношений власти ставится под вопрос недостаточно серьезно (либо, более просто выражаясь – привилегированные белые мужчины не могут учиться у других) и, следовательно, легко продолжается дальше. Анархическое движение, таким образом, именно поэтому и меняется с трудом, что люди из определённых общественных групп присоединяются к нему лишь в небольших количествах.

Это подтверждает тот факт, что анархистское движение борется не только по политическим причинам, но также и с внутренними противоречиями. С другой стороны, жалобы не помогут, — в этом смысле сконцентрироваться на собственной перестройке и способности к союзничеству кажется куда более многообещающим.

Способными к союзничеству мы должны быть как для людей, занимающихся антиавторитарной политикой, которые (по каким угодно причинам) не называют себя «анархистами», так и для людей, особенно сильно страдающих от государства, капитала и других механизмов угнетения и эксплуатации. Для этого необходима самокритичная рефлексия, честный подход к оценке нашей собственной социальной позиции, равно как и взгляд за границы нашей собственной сцены.

Быть способными к союзничеству означает также отказ от упрёков в сепаратизме , когда некоторые товарищи хотят организоваться автономно. Лично я никогда ещё не видел, чтобы такие упрёки пошли на пользу единству движения. Люди, которые решаются на автономную организацию, насколько я знаю, никогда не отказывались от своих намерений, если им кто-то объяснял, что это «сепаратизм» или «раскол». Подобные упрёки приводят лишь к тому, что все связи обрываются и возникают непреодолимые пропасти. Если товарищи хотят организоваться автономно, для этого есть, очевидно, свои причины. Поэтому такие формы организации должны восприниматься как усиление движения, создающее основу для лучшего обмена, а в идеальном случае – и условия, при которых они сами будут больше не нужны. Никому не будет пользы от того, что автономные формы организации будут очерняться как источник «ослабления движения».

Что касается возможностей анархической союзнической политики, то есть вполне вдохновляющие примеры этого. В последние годы возникали многочисленные коалиции между анархическими и другими антиавторитарными активистами, в которых анархисты и анархистки боролись бок о бок вместе с женскими группами, либертарными профсоюзами, защитниками природы, антимилитаристами и критиками неолиберализма. Многие из этих коалиций были эффективными и отмечены взаимным уважением. Забавный пример из моей личный политической жизни вполне подтверждает надежду, которая есть у меня в отношении подобных союзов: несколько месяцев назад я вместе с подругой, с которой мы занимались политическим активизмом ещё в школе, посетили смешанное анархистское мероприятие [имеется в виду, что на нём присутствовали и женщины, и мужчины -прим. ред]. Моя подруга рано покинула смешанную сцену и участвовала почти всё время лишь в автономных женских группах. После мероприятия она сказала, что анархические собрания по-прежнему остаются самыми приятными, когда речь заходит о смешанной сцене — по крайней мере, там есть ясные антипатриархатные заявления и определённая общая солидарность. Случаи вроде этого придают мне уверенности, когда речь заходит о потенциале анархической сцены как надёжного союзника.

Также в том, что касается отношения к людям, которые не понимают себя как политических активистов и активисток, есть примеры, показывающие возможности эффективной союзнической политики. Недавно в одном левом архиве на глаза мне попалась статья об автономном культурном центре Райтшуле в Берне: там рассказывалось об иммигрантах, которые периодически встречались на площади перед Райтшуле. В статье затрагивалась проблема, что есть очень мало активных контактов между иммигрантами и активистами и активистками из Райтшуле. В то же время из прилагавшихся интервью с иммигрантами было понятно, что они встречались именно перед Райтшуле потому, что это было самое приятное для них место в городе. Там их не беспокоили, они могли расслабиться и в уютной атмосфере провести время со своими друзьями. Там было, по словам одного из опрашиваемых, «как будто в Африке». При всех очевидных проблемах, которые приносит недостаток активных контактов, нельзя недооценивать возможность создания таких мест.

К тому же есть примеры, когда анархистские активистки и активисты напрямую участвовали в борьбе групп, не обозначавших себя как анархические, и усиливали их, либо когда они принимались и воспринимались этими группами как «хорошие союзники». Common Ground Projects в Новом Орлеане, оказавший помощь в восстановлении чёрных кварталов после урагана Катрина, может быть упомянут тут так же, как и вмешательство FAU в захват велосипедной фабрики в Нордхаузене (инициатива Strike Bike).

Общие условия для анархисток и анархистов, играющих важную роль в рамках (обобщённой) антиавторитарной политики, благоприятны. Как упоминалось в начале, анархическое движение сегодня переживает особенный исторический подъём. Этому есть несколько примеров: так называемое движение против глобализации, по крайней мере, когда оно распространилось в западном мире в протестах против Всемирной торговой организации (ВТО) в 1999-м году в Сиэттле, в основном организуется анархистами (и это касается не только «чёрного блока!»); новые альтернативные СМИ (Индимедиа и т.п.) испытывают на себе сильное анархистское влияние; поддержка заключённых остаётся традиционной темой деятельности анархистов; в радикальных экологических движениях и движении за права животных анархистов весьма много и они имеют большое влияние; многочисленные антивоенные кампании основываются, в основном, на анархистской поддержке; а во многих восстаниях и бунтах — как недавно в Греции — анархисты представляют ведущую силу.

Признаками относительной актуальной силы анархизма являются к тому же интерес средств массовой информации к нашему движению, который увеличился за последние годы, как и вновь возникший академический интерес, приведший к небывалому количеству семинаров, конференций и публикаций об анархизме — последнее достигло пика, когда [мэйнстримовое] издательство Routledge выпустило том «Conetmporary Anarchist Studies».

В немецко-язычных странах тоже довольно симптоматично, что недавно в Берлине нашлись люди, пожелавшие организовать именно «анархистский» конгресс, а не «автономный» или не «либертарный». Одним из самых радостных аспектов анархического движения в немецко-язычных странах является то, что оно отмечено куда меньшей степенью враждебности, чем движения многих других стран, в которых различные фракции сражаются друг с другом вместо того, чтобы заниматься вместе анархической политикой. Такие расколы могут лишь ослабить анархистское движение, и я считаю, что их следует по возможности избегать. Пока товарищи пытаются ставить свою политику на антигосударственные и антикапиталистические основы, нужно иметь возможность с уважением к друг другу обмениваться опытом и, при всех разногласиях, вместе бороться. Объединяющая анархистская нить не должна теряться из виду, если мы хотим быть эффективной политической силой.

Дебаты вокруг специфических тактических и стратегических вопросов кажутся мне в этом контексте зачастую переоценёнными. Различные подходы к политической теории и практике не должны быть причиной для расколов, а должны восприниматься как возможность выразить наши убеждения различными способами и поставить анархическую политику на более широкую основу. Конфликты вроде «пацифизм против воинственности», «образ жизни против организации», «классовая борьба против критики технологии», «создание осознанности против культурной интервенции» не должны приводить к ожесточению, но должны способствовать разнородности движения. Представление о том, что посредством «верных» решений можно управлять революционными процессами — это иллюзия. Иначе говоря: когда группам удаётся управлять революционными тенденциями, они неизбежно теряют тот сущностный либертарный характер, а контроль оказывается в руках «революционных авангардов» — это едва ли может соответствовать анархическим убеждениям.

Революционные процессы как погода – непредсказуемы и неподконтрольны никому. Задачей анархистов и анархисток является эффективно вмешаться в эти процессы, а не пытаться ими управлять. Тактические и стратегические вопросы при этом, конечно, всегда важны — но лишь как конкретные, а не как «идеологические». Широкая палитра возможностей для вмешательства может при этом быть только полезной.

Революционные тенденции переживают периоды подъёма и упадка. Во время первых анархическая работа интересна и придаёт силы. Но это не означает, что анархическая работа в периоды революционного спада бесполезна. Важная заслуга анархической политики заключается в том, чтобы создать и сохранить контркультуру. Она как непосредственное выражение наших идеалов не только ценна сама по себе, но и создаёт в то же время основу, на которой мы во время революционного подъёма эффективно можем вмешиваться в общественные процессы. Контркультурные сети включают в себя захваченные дома, коммуны и самоуправляемые предприятия, равно как и федерации, радикальные рабочие синдикаты и либертарные образовательные учреждения. Они чрезвычайно важны для субверсивных устремлений и забота о них — основная тема анархической политики. К этому имеют отношения две важных, на мой взгляд, задачи современного анархистского движения.

Первая заключается в построении интернациональных (или «транснациональных») отношений. Даже если перед лицом реально-политических отношений объяснимо, что и анархистские движения отмечены привязкой к национальным государствам, нельзя не усмотреть в этом некой иронии. Существующие международные анархистские федерации — вроде Интернациолнала анархических федераций (International of Anarchist Federations) и Международной либертарной солидарности (International Libertarian Solidarity) — служат в первую очередь для обмена информацией или существуют вообще лишь номинально; в политическую борьбу они практически не вмешиваются. Международная Ассоциация Трудящихся как анархо-синдикалистский Интернационал является отдельной темой. Но здесь не место обсуждать его, как он того заслуживает. В любом случае, предстоит сделать ещё многое, что касается контактов с активистами и активистками в странах «Третьего мира». Он, кстати, не ограничивается мексиканским штатом Чьяпас. Анархические взгляды по конфликтам в Конго или в Дарфуре были бы столь же важны как позиции по конфликту на Ближнем Востоке, если бы они были способны преодолеть сектантские тупики.

Второй задачей является необходимое, по моему мнению, преодоление эксклюзивности и однородности анархистской сцены. Публика в анархистских местах встреч (книжных магазинах, кафе и т.п.) как правило, гораздо более гомогенна, чем в любых местах «большого» общества. Для движения, которое, среди прочего, определяет себя через преодоление буржуазного нормирования, это едва ли лестная характеристика. Помимо прочего, это является и важным препятствием для вхождение в анархистскую контркультуру многих непосвящённых. Даже если мы часто не хотим этого замечать и энергично отрицаем такие понятия, в нашей сцене все же нужно выучить слишком много правил и понять много кодов. Для некоторых этот процесс слишком труден.

То, что некоторые люди на личном уровне чувствуют себя непринятыми в анархистской сцене, мало помогает движению. «Автономность» и «клёвость» оказываются центральными добродетелями, дружелюбие часто путается с буржуазностью, а многие товарищи, кажется, боятся, что у них выпадет бриллиант из короны, если они первыми скажут «привет» или улыбнутся. Значение (в том числе политическое), которым обладает социальная, приветливая, тёплая и сердечная атмосфера, нельзя недооценивать. К тому же это единственная атмосфера, которая соответствует нашим представлениям о «лучшем мире».

Я люблю анархическое движение и верю в его возможности. Ничто из того, что было сформулировано в этой статье, не стоит понимать как обвинение. Несмотря на все трудности я убеждён, что анархическое движение внесёт свой вклад в дело солидарности и справедливости в этом мире — независимо от того, стоит ли нашем пороге революция или мы защищаем в кажущейся неблагодарной повседневной работе пространства относительной свободы. Без анархисток и анархистов этот мир был бы беднее, независимо от того, сколько нас и сколь велико наше влияние в определённый исторический момент. Пока нам удаётся жить согласно нашим принципам, идеалам и мечтам (пусть только в зачатке), до тех пор анархия — реальна.

То, что это связано с борьбой, не должно нас пугать. Возможно, так будет всегда. Общество, не нуждающееся в критических анархистских голосах, едва ли может считаться анархическим. Недостатки, осложнения и неразрешённые вопросы характеризуют общественную жизнь и должны постоянно рассматриваться как новые вызовы, делающие ее динамичной и напряжённой, вместо того, чтобы делать её статичной и скучной. Анархизм означает многообразие, движение и сопротивление.

 Выходные данные: по-немецки опубликовано в книге: Gabriel Kuhn, Vielfalt, Bewegung, Widerstand. Texte zum Anarchismus. (Munster, Unrast Verlag, 2009). Перевод с немецкого Olladij (взято отсюда и отредактировано).

Комментарии разрешено оставлять только зарегистрированным пользователям.
Войдите в систему или зарегистрируйтесь.




  


Powered by AkoComment Tweaked Special Edition v.1.4.6
AkoComment © Copyright 2004 by Arthur Konze - www.mamboportal.com
All right reserved

 
© 2016 Bakunista!
Joomla! is Free Software released under the GNU/GPL License.