Язык безумия Версия для печати
Wednesday, 01 April 2009
Автор: Анатолий Рясов

Мишель Фуко. Ненормальные. СПб., «Наука», 2004.

 То, чем власть не может править
и что она не может убить,
она обзывает помешательством.
Рауль Ванейгем


При чтении Мишеля Фуко возникает четкое осознание того, что интеллектуальная стагнация психоанализа была не случайным, а неизбежным итогом его эволюции. Фуко конструирует новые методы, которые условно можно обозначить как «постпсихоаналитические» (а если смотреть более широко, то эти методы в целом встраиваются в дискурс постмодернизма). Фуко обозначает тот изначальный пункт, который предопределил эту стагнацию.

Действительно, психоанализ оказался не способен выйти за рамки оппозиции «врач - пациент», оказался обречен увязнуть в своих попытках примирения «больного» с цивилизацией, сделавшей его «больным» (противоречие, наиболее точно сформулированное Гербертом Маркузе в работе «Эрос и цивилизация»). Но интересно, что Фуко идет дальше этих выводов.

Психиатрия, по выражению Фуко, изначально «институциализировалась как своего рода социальная профилактика, как гигиена совокупности общественного тела». И это вскоре позволило ей обнаружить огромный потенциал для осуществления социального контроля и определило будущий альянс психологии и криминалистики, обусловивший объединение судебного и медицинского дискурса в единый механизм репрессивной тактики современного общества. Критерий определения ненормальности, исконно принадлежавший власти, с этого момента стал ее неотъемлемой привилегией: «Психиатрия призвана выступать как технология индивида, которой суждено стать обязательной для работы ключевых механизмов власти». Амбивалентный образ «ненормального» конструируется властью и меняется в зависимости от конкретной ситуации: «Политический референт выделяет гетто безумия на фоне социальной стабильности и незыблемости».

Могла ли в этой ситуации идти речь о теоретической эволюции психоанализа? Согласно Фуко, парадокс даже не в том, что психиатрия примиряет жертву с палачом, а в том, что психиатрия не стремится «лечить», а лишь «может предложить свои услуги в области охраны общества от неотвратимых опасностей со стороны людей в ненормальном состоянии». Более того, Фуко выдвигает любопытную и обстоятельно аргументированную гипотезу о том, что именно психиатрия предоставила почву для евгеники, а вскоре – и для расизма. Единственное, чему Фуко уделяет мало внимания, – это нише, занимаемой психиатрией в либеральном обществе (где она, возможно, стала еще более органичной частью идеологического механизма).

Анализ феномена власти закономерно занимает в работе Фуко одно из центральных мест (наряду с исследованием инстинктов и сексуальности). «Власти не приходилось отступать и колебаться перед жестоким преступлением: ее собственный запас жестокостей позволял ей просто затмить его». «Преступник и деспот оказываются родственниками, идут, так сказать, рука об руку, как два индивида, которые, отвергая, не признавая или разрывая фундаментальный договор, превращают свой интерес в своевольный закон, навязываемый ими другим». Фуко обращает внимание на то, что эта проблема оказалась глубоко исследована де Садом, в произведениях которого «распутство всегда связано со злоупотреблением властью» (неважно официальной или преступной). Исследование Фуко представляет глобальный анализ процесса, благодаря которому власть становилась «непрерывной» и начала охватывать всю ширину социального поля – процесса, который достиг апогея к ХХ столетию.

Большое пространство текста Фуко (представляющего собой переработанные лекции) уделено анализу истории сексуальности. Порою этот анализ настолько детализирован, что возникает впечатление, что для теории Фуко характерна традиционная для «левых фрейдистов» переоценка роли сексуальных влечений в формировании индивидуального сознания. Однако от постфрейдистского «догматизма» работу Фуко спасает оригинальный ракурс: он исследует столкновение сексуальности с властью и приходит к выводу, что так называемая «одержимость» («безумие», «невроз»), как правило, являла собой следствие контакта индивида с репрессивной действительностью , бессознательным сопротивлением ей: «Точно так же, как колдовство было и следствием, и точкой трансформации, и очагом сопротивления той волне христианизации и тем орудиям, какими были инквизиция и инквизиционные суды, одержимость является следствием и точкой трансформации другой техники христианизации, приметы которой – исповедальня и руководство совестью». «Конвульсивная плоть – это тело, освоенное правом дознания, тело, повинующееся обязанности полного признания, и тело, бунтующее против этого права дознания, против обязанности полного признания». С прошествием столетий эти методы лишь прогрессировали, и параллельно им прогрессировало и «конвульсивное сопротивление». Надо сказать, что приводимая в работе статистика на тему подавления сексуальности в XVII – XIX вв. весьма впечатляет. Но, как и Вильгельм Райх , Фуко не уделяет внимания анализу политического строя, где «раскрепощение инстинктов» могло бы быть заложено в основы идеологии, не искореняя, однако, «конвульсивных сопротивлений». Поэтому при чтении часто возникает впечатление, что надежды, возлагавшиеся «новыми левыми» на социальную революцию, были сильно преувеличены (подробнее всего это, пожалуй, было проанализировано Жаном Бодрийяром в работе с эпатирующим названием «Забыть Фуко»).

Проблема психиатрии, по мнению Фуко, заключается в том, что она, так и не сумев дать определения безумию, взяла на себя обязанность борьбы с этим явлением. Таким образом, само безумие всегда продолжало рассматриваться исключительно «снаружи», Фуко же пытается осмыслить явление «изнутри», утверждая, что «быть может, наступит такой день, когда перестанут понимать, что такое безумие… Тогда Арто будет принадлежать к почве нашего языка, а не к его разрыву». Любопытно, в этой связи, вспомнить слова самого Антонена Арто: «Тогда все будет вполне определено и мне не нужно будет больше говорить…» («Нервометр»).

Фуко последовательно показывает как менялось с течением времени само определение термина «безумие», употребление которого приобрело мало-мальскую упорядоченность лишь после оформления концепции Зигмунда Фрейда. Но, прежде всего, Фуко фокусирует свой взгляд на «странном соседстве безумия и литературы» (или – если взглянуть более широко – безумия и искусства в целом). Фуко задает риторический вопрос: где грань между «я пишу» и «я брежу», между метафорой и галлюцинацией? Фуко интересует этот язык, «который замалчивает себя, поскольку сам на себя накладывается» - но за этим молчанием крайне редко скрывается пустота, скорее там скрывается сложный, скомбинированный из лоскутов подсознания смысл. Можно также вспомнить, что веком раньше к этой теме многократно обращался Федор Достоевский. Если вспомнить сцену помешательства Ивана Карамазова в зале суда, то становится ясным, что за невнятными формулировками зачастую может стоять стройная, абсолютно логичная внутри себя самой система, оказывающаяся сродни структурам иностранных языков, кажущихся белибердой тем, кто не является их носителем. Фуко отстаивает возможность рассмотрения безумия как «восхитительного хранилища смысла».

Комментарии разрешено оставлять только зарегистрированным пользователям.
Войдите в систему или зарегистрируйтесь.




  


Powered by AkoComment Tweaked Special Edition v.1.4.6
AkoComment © Copyright 2004 by Arthur Konze - www.mamboportal.com
All right reserved

 
© 2016 Bakunista!
Joomla! is Free Software released under the GNU/GPL License.