Главная arrow Библиотека arrow Алфавитный каталог arrow Дамье, Вадим arrow Дамье, Вадим. Либертарные представления о гражданском обществе
Дамье, Вадим. Либертарные представления о гражданском обществе Версия для печати
Saturday, 13 October 2007
Автор: Вадим Дамье

Либертарные представления о гражданском обществе

Следует сразу же оговориться: что теоретики анархизма – противники государственной власти – почти никогда не пользовались самим термином «гражданское общество» как таковым. Либеральные теории «участия» граждан в управлении государством для них совершенно неприемлемы. «Это понятие гражданственности, – пишут, например, современные французские анархо-синдикалисты, – со всей очевидностью вписывается в идиллическую и обманчивую картинку государства. Государства, для функционирования которого от граждан требуется быть активными, информированными и правильно голосовать... Хотя представление об активном и ответственном рядовом гражданине, который борется и участвует в принятии решений, в теории симпатично, на практике, тем не менее, реалии индустриального общества на самом деле отнюдь не способствуют существованию такого рода индивидов, совсем наоборот». (1) Тем не менее, анархисты не только позитивно относятся к самому принципу участия людей в принятии общественных решений (как это было с гражданами греческих полисов или средневековых городов-коммун)(2), но и считают такое положение дел своим идеалом (система всеобщего самоуправления).

Сама постановка вопроса о государстве и обществе в анархизме основана на представлении не просто об их отличии друг от друга, но именно об их противоположности. Либертарии резко и решительно оспаривали распространенные в социологии и истории идеи о совпадении государства и общества. Так, Петр Кропоткин особо подчеркивал: «...Смешение двух совершенно различных понятий, «государство» и «общество», идет вразрез со всеми приобретениями, сделанными в области истории... Государство есть лишь одна из тех форм, которые общество принимало в течение своей истории. Каким же образом можно смешивать постоянное с случайным – понятие об обществе с понятием о государстве?» (3)

Идею о кардинальном отличии общества от государства высказывал еще основоположник современного анархизма Михаил Бакунин. Общество было для него естественным состоянием человеческого рода, а не продуктом «общественного договора», как у теоретиков Просвещения и либералов. «Человек, – писал он, – животное общественное, подобное многим другим животным, появившимся на земле до него. Человек не создает общества путем свободного договора: он рождается в недрах общества и вне общества он не мог бы жить как человек, ни даже стать человеком...»(4) Хотя это «естественное общество», которое еще «начинается с животности», в представлении Бакунина, само постепенно «очеловечивалось» по мере развития индивидуальной и коллективной свободы и отрицания «животности», тем не менее, оно, по существу, рассматривалось им как имманентное человеческой природе. (5) Иначе обстояло дело с государством. «Государство, – отмечал Бакунин, – есть исторически преходящее учреждение, временная форма общества...; но оно отнюдь не имеет фатального и неподвижного характера общества, которое предшествует всякому развитию человечества и которое, обладая всей совокупностью всемогущих естественных законов, действия и проявлений, составляет самую основу всякого человеческого существования... Общество одновременно и предшествует, и переживает всякого человеческого индивида, как сама природа. Оно вечно, как природа..., оно продлится, пока будет существовать наша земля... Ибо человеческое общество есть, в общем, не что иное, как последнее великое проявление или создание природы на нашей земле». (6)

В то же самое время, Бакунин признавал, что общество отнюдь не неизменно, оно развивается и принимает различные формы на протяжении человеческой истории. И общество с государством – одна из таких форм. «...Государство, – писал он, – есть зло, но зло, исторически необходимое, так же необходимое в прошлом, как будет рано или поздно необходимо его полное исчезновение, столь же необходимое, как необходима была первобытная животность и теологические блуждания людей. Государство вовсе не однозначаще с обществом, оно есть лишь историческая форма , столь же грубая, как и отвлеченная. Оно исторически возникло во всех странах от союза насилия, опустошения и грабежа... с богами...» (7)

Высказанные Бакуниным взгляды на общество и государство в некоторых аспектах очевидно похожи на те, которые были сформулированы в марксизме, и в то же самое время, существенно отличались от марксистских. И анархисты и марксисты сходились в том, что общество является более древним институтом, чем государство, сопутствующее жизни человечества лишь на протяжении части его истории. С другой стороны, если марксисты видели в обществе преимущественно экономический феномен, то есть объединение людей для совместного удовлетворения их хозяйственных потребностей, то для анархистов – это феномен изначально биологический, приобретший затем собственно социальные черты.

Анархистские теоретики конца XIX – начала ХХ веков развили эти основные положения либертарной концепции общества и государства. Прежде всего, такое развитие было, конечно же, заслугой Петра Кропоткина.

Кропоткин попытался обосновать идею о биологическом происхождении человеческого общества, анализируя роль взаимопомощи и коллективных действий в жизни природы и человечества. Этой темы посвящено его фундаментальное исследование «Взаимная помощь как фактор эволюции». Суммируя свои представления на сей счет в очерке «Государство и его роль в истории», Кропоткин замечал: «В борьбе за существование именно виды животных, живущих обществами, имеют всегда преимущество перед необщественными видами... Общество не было выдумано человеком, оно существовало раньше появления человекоподобных существ». (8) Другой выдающийся анархист XIX – начала ХХ вв., Эррико Малатеста утверждал, что социальный инстинкт, который движет человеком и побуждает его вместе с другими людьми составлять общество, «имеет свое происхождение в стремлении всех живых существ сохранить свой вид..., и он развился в такой степени и с такой силой, что с тех пор образует... основу этической природы человека». (9)

Эта имманентная социальность, полагали анархисты, всегда побуждала людей жить обществами, которые на протяжении тысячелетий принимали самые различные формы – родов и племен, семей, сельских и городских общин, цехов, гильдий, братств и т.д. Существовавшие в них общественные учреждения, то есть органы и механизмы принятия и осуществления коллективных решений, были основаны на принципах самоорганизации, солидарности и автономии. Лишь на позднем этапе развития рядом с самоорганизованным обществом появился институт государства.

Итак, общество, в глазах анархистов, – это совокупность естественных, хотя и развивающихся форм общежития, совместной жизни людей, социальных связей, основанных га самоорганизации и взаимопомощи. Говоря словами Кропоткина, «как всякий живой организм, общество представляет собой... очень сложный результат тысячи столкновений и тысячи соглашений, вольных и невольных, множества пережитков старого и молодых стремлений к лучшему будущему». » (10) Но что же такое, с точки зрения анархистов, государство?

«Анархисты, – подчеркивал Малатеста, – используют слово государство для обозначения совокупности всех политических, законодательных, юридических, военных институтов, через посредство которых народ лишается руководства своими собственными делами, возможности определять свои действия, заботы о своем собственном благополучии с тем, чтобы передать их нескольким людям, которые благодаря применению силы или выбору народа приобретают право издавать законы, касающиеся всего и всех, пользуясь в этих целях силой всего народа». (11) Иными словами, государство – это власть, отделенная от населения, своеобразная узурпация общественных полномочий (пусть даже с согласия общества), это институты, обладающие монопольным правом принимать решения, приказывать и заставлять повиноваться своим приказам, то есть институты и аппараты насилия и принуждения.

Однако в представлении анархистов государство не ограничивалось одним только аппаратом приказания, насилия и принудительной координации человеческих действия. Это еще и сам механизм принятия общественных решений, система колонизации общества правящим аппаратом. «Понятие государства..., – замечал Кропоткин, – обнимает собой не только существование власти над обществом, но и сосредоточение управления местною жизнью в одном центре, т.е. территориальную концентрацию, а также сосредоточение многих отправлений общественной жизни в руках немногих. Оно предполагает возникновение совершенно новых отношений между различными членами общества. Весь механизм законодательства и полиции выработан для того, чтобы подчинить одни классы общества господству других». (12) Часто анархисты называли это явление «принципом авторитета».

Если либеральные концепции гражданского общества предполагали такое совершенствование механизма взаимоотношения между этим обществом и государством, чтобы это последнее наиболее адекватно представляло и выражало общественные интересы, то анархисты исходили из совершенной несовместимости самоорганизованного общества и государства. Они вели речь об «освобождении общества от государства». (13)

Анархистские теоретики видели в государстве внутренне присущую ему тенденцию к экспансии и разрушению общества как системы самоорганизованных, непосредственных связей между людьми и основанных на этих связях органах и институтах. «У крестьян одной и той же деревни, – писал Кропоткин, – всегда есть тысячи общих интересов: интересы хозяйственные, отношения между соседями, постоянное взаимное общение; им по необходимости приходится соединяться между собою ради всевозможнейших целей. Но такого соединения государства не любит – оно не желает и не может позволить, чтобы они соединялись. Оно дает им школу, попа, полицейского и судью; чего же им больше? И если у них явятся еще какие-нибудь нужды, они должны в установленном порядке обращаться к церкви и государству». (14)

Анархисты иллюстрировали этот процесс на примере разрушения городских общин, цехов и сельских общин абсолютизмом в Европе, продолженного и завершенного современным буржуазным государством. «Государство, – объяснял Кропоткин, – требует прямого и личного подчинения себе подданных, без посредующих групп: оно требует равенства в рабстве; оно не может терпеть «государства в государстве»». (15) Государство, продолжал он, «развиваясь в течение всей истории человеческих обществ, служило для того, чтобы мешать всякому прямому союзу людей между собою, чтобы препятствовать развитию местного почина и личной предприимчивости, душить уже существующие вольности и мешать возникновению новых. И все это – чтобы подчинить народные массы ничтожному меньшинству». (16)

Именно поэтому, говорили анархисты, государство не может служить орудием социального и личностного освобождения человечества, а государственный социализм стал бы новым, еще более страшным рабством, поскольку означал бы укрепление власти государства над обществом.

Либертарии того времени смотрели еще весьма оптимистически на ход этого противостояния государства и общества. Они полагали, что глубинные социальные импульсы человека неистребимы, и государству не удастся их удушить. «Тяга человека к взаимной помощи имеет столь древнее происхождение и столь тесно связана со всем прошлым развитием человеческой расы, что он вплоть до нынешнего времени сохраняется человеческим родом, несмотря на все перипетии истории..., – писал Кропоткин. – И всегда, когда человечество вырабатывало новую социальную организацию, которая должна была приспособиться к новой ступени развития, его конструктивный дух заимствовал конструктивные элементы... из той же самой вечно живой тенденции». (17) Мыслитель ссылался на факты взаимопомощи и солидарности в повседневной жизни, на сохранение общинных традиций, на деятельность рабочих и профессиональных союзов, стачки и кооперативы, всевозможные добровольные ассоциации и объединения граждан. «...Тысячами передовых явлений, тысячами глубоких совершающихся уже изменений анархическое общество уже давно начало развиваться, – соглашался другой видный теоретик анархизма Элизе Реклю. – Оно проявляется всюду, где свободная мысль сбрасывает с себя путы буквы и догмата, везде..., где воля человека проявляется в независимых поступках, – везде, где люди искренние, возмутившиеся против всякой наложенной на них дисциплины, сходятся по доброй воле, чтобы учиться друг у друга, и без всякого начальства стремятся завоевать свою долю жизни, свое право на удовлетворение своих нужд. Все это – уже анархия, даже тогда, когда она бессознательна...». (18) ХХ столетие не оправдало этого оптимизма, напротив, поставило перед анархистской теорией общества новые проблемы. Ей пришлось искать ответы на многие социальные явления – или новые, или развившиеся и значительно усилившиеся на протяжении века. С одной стороны, разрушение общественных связей государственным диктатом и рыночной конкурентной «борьбой всех против всех» зашло куда дальше, чем это казалось возможным в XIX веке. На смену традиционным общественным связям пришло «массовое общество», в котором каждый из атомизированной массы индивидов был за себя, и лишь одно государство – за всех. Соответственно, неимоверно возросла роль государства: оно уже не было столь жестко отделено от общества, но взяло на себя широкие социальные и экономические функции, в том числе те, какие прежде лежали на самоорганизованных институтах взаимопомощи. Соотношение общества и государства усложнилось: появился целый ряд институтов, общественных по своему статусу, но направленных именно на воздействие на государство и выполняющую роль связки между двумя этими сферами (массовые партии, реформистские профсоюзы и т.п. ассоциации). Наконец, индустриальная форма экономической и социальной организации способствовала превращению человеческого сообщества в мертвую машину.

Анархистам предстояло предложить анализ триумфа этатизма и растворения общества и дать свой ответ на них.

Существо этого ответа сводилось, в первую очередь, к двум основным моментам. Во-первых, в критике индустриализма как материальной основы разрушения общества, а во-вторых, в представлении о «восстановлении» общества в ходе социальной борьбы.

Новые явления не поколебали общее представление анархистов о несовместимости государства и общества, но внесли нюансы во взгляды на устройство самого общества. Ведущий теоретик межвоенного европейского анархо-синдикализма Рудольф Роккер не просто повторил прежние положения о естественном происхождении человеческой социальности и узурпаторской функции государства, но и сформулировал тезис о двух тенденциях в историческом развитии человечества. «Есть две формы социального общежития, – говорил он. – Существует совместная жизнь, облик которой диктуется людям сверху какого-либо вида центральной властью, как бы таковая ни называлась: государством, церковью или диктатурой пролетариата. И существует совместная жизнь, развивающаяся свободно снизу вверх и находящая свою естественную основу в коллективных интересах людей и проявлениях их солидарности друг с другом. Выражением первой формы человеческого общежития служит закон; выражением второй – свободное соглашение». (19) Роккер выделял в истории периоды торжества первой и второй форм, причем именно с периодами централизма связывал культурный и духовный упадок. В этих представлениях отразилось понимание того факта, что общество не есть нечто целое, противостоящее государству, но в нем существуют своего рода обширные сферы, уже поглощенные им. Соответственно, вставал важный вопрос о том, чтобы не допустить такого поглощения. В фашизме и большевизме анархисты видели именно проявление тоталитарной этатистской тенденции к полному растворению общества в государстве и считали крайне необходимым сопротивляться ей. Так, итальянский анархо-синдикалист Армандо Борги отмечал, что как фашизм, так и большевизм стремятся «превратить государство в силу, призванную диктовать свои законы экономике и определять своими декретами ход экономического развития...» (20) Крайние выражения всемирной тенденции к всеохватывающему государственному капитализму видел в фашистской и сталинской диктатурах русский анархист Всеволод Волин. (21)

Более дифференцированным стало отношение анархистов к экономике и ее месту в соотношении государства и общества. Прежде либертарии (к примеру, Кропоткин) отмечали роль союза между государством и частным капиталом в деле разрушения общества, однако в тот период частная экономическая деятельность могла еще казаться фактором если не социального освобождения, то хотя бы смягчающим всевластие государства. С развитием связей между государством и бизнесом, их сращиванием и с широким внедрением новой индустриальной техники, превращающей изолируемого человека в придаток машины, положение изменилось. Теоретики аргентинской анархистской рабочей организации ФОРА впервые выдвинули идею о том, что, наряду с аппаратом «политического государства», можно вести речь о механизмах «экономического государства». «Под «политическим государством», – писал идеолог ФОРА Эмилио Лопес Аранго, – мы понимаем совокупность законов, которые навязывают населению принудительный «общественный договор». Под «экономическим государством» мы понимаем совокупность организационных форм, свойственных капиталистическому режиму, которые сохраняются даже после осуществления смены юридической системы и переживает любые политические революции. Мы хоти сказать тем самым, что можно разрушить всю социальную организацию, ликвидировать историческое государство, экспроприировать буржуазию и уничтожить частную эксплуатацию, но эти материальные перемены не будут означать окончательное устранение капитализма». Именно это, по мысли Лопеса Аранго, произошло в России после 1917 г.(22) Иными словами, ФОРА имела в виду сохранение самой централизованной, индустриальной, фабричной формы организации производства и разделения труда, которая способствует уничтожению навыков самоорганизации и солидарности. Вместе с государством и юридическим правом частной собственности, эта форма, как самостоятельный фактор, служит орудием порабощения людей.

Формула об «экономическом государстве» не нашла распространения в мировом анархистском движении, а в период широко распространенных иллюзий насчет освободительного потенциала экономического и технического развития эта критика индустриализма была чуть позже основательно забыта. (Лишь Р.Роккер и некоторые испанские анархисты еще напоминали в начале 1930-х гг. о разрушительном воздействии техники на человеческую личность.) (23) К этим антииндустриалистским идеям человечество вернулось лишь в 1970-х гг., когда видный французский социолог Андре Горц, например, заявил о том, что вся «матрица» современного крупного производства не поддается социализации и коллективному управлению со стороны «рядовых» людей. (24)

Важным следствием ощущения разрушения общества и его колонизации государством стало представление о необходимости «возродить» его, то есть «восстановить» разрушаемые социальные связи между людьми, основанные на самоорганизации, солидарности и взаимопомощи. Практически все анархисты сходились в том, что такое «восстановление» не происходит «автоматически», но может осуществиться лишь в процессе борьбы людей за свои права – экономические, социальные, духовные. Только такая борьба могла, в их представлении, придать людям стимул к объединению своих усилий и к взаимопомощи, то есть пробудить их уснувшие социальные инстинкты. Однако либертарии расходились во мнении относительно того, какими путями следует идти к этой цели.

Например, европейский революционный синдикализм и анархо-синдикализм предлагал, по существу, нечто в роде создания параллельных социальных механизмов сопротивления, которые могли бы осуществить революцию и заменить собой существующие механизмы государства и поглощенные им общественные сферы. Эта идея была впервые развита во французском синдикализме. Предполагалось, что революционные профсоюзы, ведя борьбу как за повседневные интересы, так и за социальное освобождение трудящихся, могли бы постепенно вовлечь в свои ряды всех производителей, а затем захватить в свои руки управление предприятиями, распределением и социальными вопросами и стать, таким образом, готовой основной единицей будущего свободного, безгосударственного общества. «В деле повседневных требований, – указывалось, например, в «Амьенской хартии» французского революционно-синдикалистского профобъединения Всеобщая конфедерация труда (1906 г.), – синдикализм стремится к координации усилий рабочих, к достижению немедленных улучшений... Но эта забота есть лишь одна из сторон дела синдикализма; он подготовляет интегральное освобождение, которое может быть осуществлено лишь посредством экспроприации капиталистов..., и он считает, что профсоюз, являющийся ныне объединением сопротивления, станет в будущем группой по производству и распределению, основой реорганизации общества». (25) В 1920-х – 1930-х гг. анархо-синдикалисты делали основной упор именно на такую организационную подготовку революции, стремясь заранее сформировать и в ходе повседневной борьбы закалить те органы, вокруг которых в ходе революции могло бы возродиться общество.

Теоретики латиноамериканского рабочего анархизма, прежде всего, ФОРА, считали такое организационное строительство ненужным и даже вредным, ибо оно, по их мнению, сковывало творческий потенциал людей и, кроме того, формировало общество вокруг профсоюзов – структур, родившихся из потребностей буржуазного строя, пусть даже это потребности сопротивления против этого строя. (26) Они надеялись, что в ходе революции трудовой народ добровольно объединиться в автономные территориальные коммуны. (27) Однако и теоретики ФОРА считали, что только в ходе борьбы за свои права и интересы трудящиеся, объединенные в рабочие союзы, разовьют в себе ценности, настроения и навыки, которые позволят им в будущем создать вольную коммуну. «Только так, создавая этические ценности, способные развить в пролетариате понимание социальных проблем, независимое от буржуазной цивилизации, можно придти к созданию нерушимых основ антикапиталистической и антимарксистской революции – революции, которая разрушит режим крупной индустрии и финансовых, промышленных и торговых трестов». (28)

Хотя спор о путях и формах восстановления общества продолжается в либертарном движении по сей день, сам этот принцип практически не ставится под вопрос. Сегодня, в эпоху продолжающейся атомизации социума и распространения социал-дарвинистского менталитета, анархисты ставят вопрос о «воссоздании общества» в ходе борьбы людей за свои права. (29) И по-прежнему настаивают на том, что такое возрождение возможно, в конечном счете, только при полном освобождении от государства.

Примечания
1. Le Combat Syndicaliste. Bimestriel Anarcho-syndicaliste de la CNT-AIT de Midi-Pyrenees. Toulouse, 2003. Avril-Mai. No.80. P.16.
2. См., например: Кропоткин П.А. Взаимная помощь как фактор эволюции. Харьков, 1919; Bookchin M. The Limits of the City. New York, 1974.
3. Кропоткин П.А. Современная наука и анархия // Кропоткин П.А. Хлеб и воля. Современная наука и анархия. М., 1990. С.397.
4. Бакунин М.А. Программа общества международной революции // Бакунин М.А. Анархия и порядок. М., 2000. С.309
5. Там же. С.311–312.
6. Бакунин М.А. Кнуто-германская империя и социальная революция // Там же. С.665–666.
7. Там же. С.666.
8. Кропоткин П.А. Хлеб и воля. Современная наука и анархия. М., 1990.. С.400.
9. Malatesta E. Anarchie. Berlin, 1984. S.44–45.
10. Кропоткин П.А. Хлеб и воля. Современная наука и анархия. С.454.
11. Malatesta E. Op. cit. S.26.
12. Кропоткин П.А. Хлеб и воля. Современная наука и анархия. С.398.
13. См., например: Muehsam E. Die Befreiung der Gesellschaft vom Staat. Berlin, 1984.
14. Кропоткин П.А. Хлеб и воля. Современная наука и анархия. С.440.
15. Там же. С.438–439.
16. Там же. С.448.
17. Kropotkin P. Gegenseitige Hilfe in der Tier- und Menschenwelt. Berlin, 1977. S.205.
18. Реклю Э. Предисловие к первому французскому изданию «Хлеба и воли» // П.А.Кропоткин. Хлеб и воля. Современная наука и анархия. С.23.
19. Rocker R. Ueber das Wesen des Foederalismus im Gegensatz zum Zentralismus. Frankfurt a.M., 1979. S.12.
20. Die Internationale. 1925. Nr.5. S.27–32.
21. Voline V. Le fascisme rouge // Itineraire. 1995. No.13.
22. Lopez Arango E. Doctrina y tactica // Certamen Internacional de La Protesta. Buenos Aires, 1927. P.97.
23. См., например: Rocker R. Die Rationalisierung und die Arbeiterklasse. Berlin, 1927.
24. См.: Critique de la division du travail. Paris, 1973. P.18.
25. Цит. по: Mercier-Vega L., Griffuelhes V. L`Anarcho-Syndicalisme et le Syndicalisme revolutionnaire. Paris, 1978. P.15.
26. См.: Lopez A. La FORA en el movimiento obrero. 1. Buenos Aires, 1987. P.162–176.
27. См.: IV. Weltkongress der Internationalen Arbeiter-Assoziation. Berlin, 1931. S.14–18.
28. Lopez Arango E., Abad de Santillan D. El anarquismo en el movimiento obrero. Barcelona, 1925.
29. Bookchin M. Remaking of Society. Boston, 1990.

Источник в сети: сайт КРАС-МПСТ www.kras.fatal.ru

Комментарии разрешено оставлять только зарегистрированным пользователям.
Войдите в систему или зарегистрируйтесь.




  


Powered by AkoComment Tweaked Special Edition v.1.4.6
AkoComment © Copyright 2004 by Arthur Konze - www.mamboportal.com
All right reserved

 
© 2016 Bakunista!
Joomla! is Free Software released under the GNU/GPL License.